roman_shmarakov (roman_shmarakov) wrote,
roman_shmarakov
roman_shmarakov

Categories:

Уже почти год, как я написал трогательный роман «Овидий в изгнании», а поскольку перспективы его опубликовать никакой не наблюдается, я намерен кусочком из него невинно развлечь присутствующих. Это вставная Повесть о нехорошем человеке. Хочу предупредить, что дело происходит в доме, построенном на дурной почве и от этого начавшем проседать, так что нижние этажи вместе с жильцами ушли под землю.

 

Повесть о нехорошем человеке

Жил в третьем подъезде нехороший человек. Не было у него по­ложи­тель­ных сторон ну никаких, у ребенка бы золотой зуб изо рта вынул, и при этом ис­ключительный он был лицемер: всегда делал зло как бы против желания, а лучше норовил показать, что это и не он, а кто-то из коллег по отделу. Всех скомпрометировала эта гнида, даже потомственную лекальщицу Поярыко мо­рально запятнала, а сам с доски почета не слезает. Ну, бывают такие сволочи, что я буду тебе рассказывать. И вот однажды ночью спит он, видит третий сон, и вдруг стучится кто-то к нему в окно. Осторожно, но настойчиво, как в филь­мах про гражданскую войну и подпольный обком.

Он очнулся, немного послушал и говорит жене:

– Знаешь, милая, какой чудесный сон мне снился. Будто разговариваю я с английской королевой, так, больше всего ни о чем, и собираюсь уже уходить, как вдруг она мне говорит: «Андрей Иванович! Вам не будет в падлу выпить с нами чашечку чаю?» Я ей, конечно, говорю: «Уважаемая! Ну что вы такое го­ворите? Как я могу высказаться вопреки этому? Конечно, я только за и с благо­дарностью принимаю ваше предложение». Тут она накрыла быстренько, и сели мы. Принц-консорт тут, дети всякие. Принц Уэльский, опять же. Шашку свою отстегнул и прислонил к тахте. Сидит, как человек, когда слово в разговор вставит, когда абрикосовое варенье подаст. Чаю отхлебнем, сушечку с кунжу­том окунем в него, откусим и еще отхлебнем. Все честь по чести, кунжут по чашечке кружится, ложечкой никто не звякнет, и разговоры ведутся. Королева о внешней политике, ну там туннель под морем и конец эпохи блистательной изоляции, а я больше склоняю к семейным ценностям, без которых, говорю, никакая блистательная изоляция абсолютно невозможна. Видя, какой я образо­ванный че­ловек, она предлагает мне кофе с ликером и тут же, чтоб показать, что ее наме­рения не останутся на бумаге, ставит бутыль на стол…

– Я полагаю, ты к этому и гнул, – говорит жена. – Королева, дескать, тебе настоятельно предлагала, сон в руку, доверяй интуиции и все такое. Сейчас пойдешь искать, где у тебя запрятано, опять буфет бабушкин завалишь или вляпаешься в потемках в отраву для мышей, натащишь дряни этой на ногах в постель, а у меня раздается потом по телу зуд и жжение.

Он ей говорит:

– Ты, дорогая, оставь свой зуд для отдельного обсуждения. Мы сейчас не о твоей занимательной физиологии говорим. И вот в самый патетический мо­мент, когда она хотела мне предложить ответственное поручение, удачно вы­полнив которое я приобрел бы вес и устойчивость в обществе, – в этот момент какая-то неучтенная единица стучит в окно и срывает мне карьеру! Кто это там, скажи мне? Может быть, путник запоздалый, которого нам следует снабдить ночлегом?

– Какой путник, – отвечает жена, – третий год ниже уровня метро живем. Уймись, пожалуйста, никто не стучал, это корни подорожника в окне шпинга­лет отвернули.

Он говорит:

– Нет, это не корни, я корни знаю, от них скрежет на октаву ниже. Это по­ложительно кто-то стучал, и я сейчас встану, вооружусь топором из туристиче­ского набора и пойду смотреть, кто это и для чего тревожит мой заслуженный покой.

И встал нехороший человек, и пошел, тупым топором поигрывая, на кухню, где царит вековечная темь, разрезаемая из окна плотным лучом света, от которого она по углам делается лишь гуще. И, когда глаза его, заслоненные рукою с топором, попривыкли к свету, видит он картину, прямо сказать, нечас­тую: в окно смотрит на него человек, пропыленный донельзя, с острым соци­альным взглядом, фонарем на каске и перфоратором на плече.

Нехороший человек форточку приоткрыл и спрашивает:

– Ты, к примеру, кто будешь?

Тот говорит:

– Я шахтер, перевыполнял норму и отбился от своих. Пустите меня, пожа­луйста, а как рассветет, я уйду в обратный путь и вечно буду Бога молить за вашу доброту.

– Ну конечно, – говорит нехороший человек. – Можно ли подумать, что под нашим кровом не дадут приюта одинокому шахтеру. Для того ли я, можно ска­зать, третий год с доски почета не слажу и коллеги преподнесли мне торт «Графские развалины» со специально заказанной надписью «Прекрасней­шему», сделанной из бананового крема, чтобы я ославил себя, выказывая жес­токость к нуждающимся. Проходите, пожалуйста. Перфоратор вот тут, за две­рью, прислоните, где лыжи стоят.

Шахтер входит, снимает свои профессиональные кеды и в дом. Крестится на красный угол и говорит несколько вежливых слов хозяйке, вынужденной подняться из постели и нацепить на себя халат.

– Сейчас, – говорит нехороший человек, – моя супруга, поднявшись с суп­ружеского одра, приложит все усилия, чтобы достойно вас накормить, а вы по­камест можете умыться и привести себя в порядок.

Шахтер живейшим образом благодарит.

А надо сказать, что нехороший человек для того затеял всю эту комедию, что ему уже долгое время не доводилось применить своего лицемерия во всем блеске и он начал опасаться, не потерял ли формы; и вот теперь, когда судьба послала ему отбившегося от стаи шахтера, которого никто не хватится, он на радости намерился продемонстрировать на нем весь регистр своих гнус­ностей.

И вот сидят они за столом и смотрят, как чужой шахтер ест. Третий час ночи на дворе. Он уткнулся носом в тарелку, и в жестком свете его фонаря ле­жащее на ней рыбье филе выглядит как-то неприютно и по-сиротски.

– Это, – говорит шахтер, – что за рыба?

– Это, – отвечает жена, – палтус. Рыба хорошая. Известная в стране рыба.

– А я бы сейчас, – мечтательно произносит шахтер, – камбалы съел. Такая хорошая вещь. Я когда в Одессе был у тетки, этой камбалой за милую душу отъедался.

Жена только открыла рот, в том смысле, что, дескать, извините, на вас нынче камбалы не припасено, как вдруг шахтер и скажи:

– А собственно, почему бы и нет. Однова живем, в конечном счете. ­– И пальцем делает такой жест, как будто вписывает это несчастное филе в вообра­жаемую окружность.

Они и ахнуть не успели, как вслед за этим начертанием на тарелке распла­сталась здоровенная камбала, свою периферию вывалив за края прямо на стол, и дымок от нее курится. И всем сразу захотелось тетку в Одессе.

– Ну вот, примерно в таком разрезе, – задумчиво говорит шахтер. – Никто не желает разделить со мной, простым шахтером, это маленькое удовольствие?

Нет, все отказались. А нехороший человек делает вид, что для него подоб­ные эксперименты удивления не составляют, и погружается в разгадывание кроссворда, а в глубине души лихорадочно соображает, чем ему грозят подоб­ные способности простых шахтеров.

– Какие удивительные вещи пишут ныне в кроссвордах, – отмечает нако­нец он. – Вот, например, «китайский учёный, участник Революции 1925–27 гг., с 1954 г. заместитель председателя Постоянного комитета Всекитайского соб­рания партийных представителей; автор сборника стихов «Гимн новому Ки­таю»; перевел на китайский язык «Немецкую идеологию» К. Маркса и Ф. Эн­гельса и стихи В.В. Маяковского». Шесть букв, кончается на «жо». На кого рассчитывали составители кроссворда? Неужели это знание входит в обяза­тельный минимум порядочного человека?

– Сейчас подумаем, – отвечает шахтер. – С какого года, говорите, замести­тель председателя всекитайских представителей? С пятьдесят четвертого? Ну, это просто. Это Го Мo-жо.

Нехороший человек сверился и говорит с удивлением:

– Да, подходит. Тут по вертикали «горбатый заяц», это я знаю, это агути, он из кроссворда в кроссворд кочует со своим горбом; подходит. Если дефис уместить вместе с буквой в одной клеточке. А вы, позвольте спросить, для чего это знаете?

– Помилуйте, – говорит шахтер. – Именно Го Мо-жо от лица Китайской Академии наук поздравил нашу страну с запуском космической ракеты в на­правлении Луны. Как этого можно не знать? Это же история наших побед и достижений. Нельзя насильственно лишать себя исторической памяти, это зна­чит – не иметь будущего. Вот у меня с собой по чистой случайности подшивка газеты «Северный колхозник» за пятьдесят девятый год, так сейчас я вам зачту. – И достает ее из кармана. – Вот, значит, шестое января. «Летом курам обяза­тельно дают по 20–25 граммов зеленой люцерны, а зимой – по 10 граммов лю­цернового сена на голову… работники птицефермы заменили имевшиеся на­клонные насесты горизонтальными. Теперь куры в ночное время лучше отды­хают… На снимке: заведующий птицефермой совхоза «Карманово» И.М. Гриб и птичница М.Ф. Грамм готовят к отправке очередную партию яиц»… это не то… ага, вот: «С быстротой спутника облетела Пекин и весь 600-миллионный Китай волнующая весть об успешном запуске Советским Союзом космической ракеты в направлении Луны… Касаясь запуска советской ракеты, известный китайский ученый, президент Академии наук Китая Го Мо-жо заявил журнали­стам, что запуск Советским Союзом огромной ракеты, появление в Космосе но­вой научной лаборатории является лучшим новогодним подарком 1959 года. Это, отмечает Го Мo-жо, громкий салют величественному семилетнему плану коммунистического строительства, к осуществлению которого приступил Со­ветский Союз… В заключение Го Мо-жо сердечно поздравил великую Комму­нистическую партию Советского Союза, советский народ и советских ученых». Извольте видеть – громкий салют.

Нехороший человек заглянул и признался:

– Да, имеет место. Смотри, дорогая, с какой пользой провели мы ночь, – отнесся он к жене. – Спали бы сейчас, как дураки, но благодаря этой беседе мы узнаем столь же много нового, сколь и полезного в разгадывании кроссвор­дов.

– Остается только приветствовать такие конкурсы и шарады, – говорит жена, – ко­то­рые в увлекательной форме освещают для нас историю родной страны.

После таких занимательных бесед идут они спать. Шахтера кладут в зале на раскладушке, а сами возвращаются в спальню.

Жена шепчет:

– Андрюша, ты следи за ним. Диковинный этот твой приблудный шахтер. С палтусом вытворяет черт-те что, Го Мо-жо зачем-то знает. Не к добру это все. Как пить дать, столовое серебро сопрет.

– Не поникай духом, – говорит ей нехороший человек. – Мут ферлорен – аллес ферлорен, мне это в школе говорили. Сейчас я встану, вооружусь топо­ром и посмотрю, что там еще у него в карманах залежалось.

Встал он и на цыпочках, занеся топор над своей коварной головой, про­крался в зал. Я хотел бы сказать, что бледная луна освещала его нечестивые черты, но луна наверху, а там, в подземном мире, совершенно другой набор ценностей. Шахтер, поработав земле, тихо дышал во сне, вытянув поверх одеяла натруженные руки, а штаны его были брошены на пианино. Нехороший человек бесшумно взял их и нырнул в карман. Сигареты «Бонд» и спички бала­бановские с этикет­кой из серии «Громкие заказные преступления Золотого кольца России». Изо­бражен Углич, Иуда-Битяговский и преступная мамка. Подписано: «Кто подку­пил напрасно Чепчугова? Если Вы знаете правильный ответ, звоните нам… стоимость одного звонка…» Не стал дальше читать. Сле­дом из кармана потя­нулись наручники металлические хромированные, на асте­ническое телосложе­ние, новогодняя электрическая гирлянда с бесплатным под­ключением, «Круг­лый год» на 1952 год, с портретом Сталина и албанской сказ­кой про козу, ван­туз, зо­лотая тетрадрахма царя Лисимаха и еще немного ме­лочи. По­том какая-то дрянь прилипла к пальцам, нехороший человек вытерся о пианино и перешел штуди­ровать левый карман. Там были: две крестовые от­вертки, пачка соли, от­крытка с изображением санатория в Пицунде и подпи­сью: «До­рогому Па­шеньке от ба­бушки в день 75-летия», репринтное издание таблиц Брадиса, шандал с за­жженной свечой из тюленьего сала, оперативный план ци­тадели Самарканда, со стрелкой близ северных флешей и надписью по-мон­гольски: «Мы здесь», вы­резки публикаций Бориса Полевого из журналов «По­лезное увеселение» и «Харьковский Демокрит» («Читающий человек», – про­бурчал нехороший человек) и наконец клетка с хомячком. Нехороший чело­век ее поднял и посмотрел на про­свет. Хомячок бесконечно бежал в колесе, и его радушное лицо не выказы­вало признаков ус­талости. На клетке было припи­сано: «Звать Блюмкин. Отзы­вается также на клички Бомбист и Мирбах. С руки не кормить, отгрызет. А в общем, хороший товарищ и благодарный слуша­тель». «Товарищ, говорите, – задум­чиво произ­нес нехороший человек. – Ну, посмотрим». Он пошел в ван­ную и, топором пе­ререзав хомячку глотку, дал крови стечь. Потом, зажав вытя­нув­шееся в смерт­ной истоме тело меж двух пальцев, он вошел в спальню и ска­зал: «Все равно уже вставать пора, так ты, мать, возьми это вот животное и за­жарь-ка дорогому гостю, да расстарайся, черного перцу не забудь, они это лю­бят». Клетку с при­отворенной дверью он сунул шахтеру обратно в карман и лег от­дохнуть на пол­часа.

Шахтер вышел к завтраку умытый и посвежевший, фонарь его горел ут­ренним светом, а на груди его мерцала медаль «За трудовые заслуги».

– Как хорошо я у вас спал, – говорит он. – Покойно, как дома, и совер­шенно без сновидений, а то обычно, знаете, всякая дрянь снится, то кладбище разроешь с живыми мертвецами, то встречный план недовыполнишь.

– Пожалуйте к столу, – приглашают его.

Сел он за стол. Откусил и разжевал.

– Какое, – говорит, – мясо удачное. Это курица или поросенок? И перец с таким тонким вкусом. Для нас, простых шахтеров, это первое дело. Борис По­левой это хорошо прочувствовал в своем творчестве, его сейчас недооцени­вают, но я считаю, это наносное. Я вам немного прочту, у меня с собой.

И полез в карман.

Ищет, и лицо его напряглось и окаменело.

– Странно, – говорит он.

– Что такое? – интересуется нехороший человек.

– У меня хомяк есть, я без него никуда. Это мой, так сказать, талисман, и в тяжелые моменты рабочего дня его сердчишко, бьющееся в моих штанах, на­поминает, что есть в мире душа, где я живу. А теперь, видите, пусто. – И пока­зывает клетку; дверь ее открывается и закрывается со скрипом.

Все ахают.

– Сбежал, должно быть. Неблагодарные они, – высказалась жена. – Все в лес смотрят.

– Мой не таков, – сурово возразил шахтер, и свет его заволокся траурным сумраком. – Мой был мне верен.

А нехороший человек суетится, заглядывает то под стол, то в китайскую вазу и вообще всем сердцем сочувствует драме скупого на эмоции мужчины.

– Ба! поглядите-ка, – восклицает он, подымаясь из-под серванта. ­– Он вам записку оставил. Его, должно быть, Блюмкин звали?

– Да. В честь деда.

– Точно, он. Вот, изволите слышать. «Дорогой мой человек! Долгие годы провели мы вместе, и где был один из нас, там непременно был другой. Мне горько говорить об этом, но в последнее время меня преследует мысль, что я для тебя – лишь сигнал, призванный свидетельствовать о повышенной концен­трации метана в забое. Всем сердцем сочувствуя отечественной горнодобы­вающей промышленности, я, однако, не хочу, чтоб моя жизнь была лишь сред­ством ее развития. Я ухожу. В лучшем мире, в царстве целей, мы встретимся вновь, и, надеюсь, узнаем друг друга. Твой до гроба Блюмкин, он же Мирбах».

Шахтер перечел.

– Почерк, кажется, не его, – сказал он. – Выносные линии более плавные и наклон не больше десяти градусов.

– Ну, знаете ли, почерк вообще вещь текучая, а в кризисные моменты из­меняется до неузнаваемости, – замечает нехороший человек. – Поэтому резуль­таты графологической экспертизы неохотно принимаются судом в качестве свидетельства, и тут, я вам скажу, столько еще спорных моментов…

 И тогда шахтер преобразился. Он ударил об стол своей огромной ладонью, и стол переломился надвое. Он поднялся со стула, и фонарь померк в свете его полыхнувших глаз.

– Андрей Иванович, – сказал он, – слышал ли ты, что преступник обычно желает, чтобы в мире не было богов?

– Это почему так? – нервно осведомился Андрей Иванович, делая вид, что он, как человек интеллигентный, не замечает ни судьбы стола, ни перспективы ее разделить.

– Потому, что, когда доходит дело до неизбежного суда и, оборачиваясь, он созерцает чреду своих преступлений, он предпочел бы, чтоб в мире не было ни справедливости, ни ее гарантов. Обернись, Андрей Иванович!

Андрей Иванович обернулся, подозревая, что со спины закрадываются по­собники шахтера.

– Что у тебя позади, кроме злодейств? Загляни в свое сердце, если не бо­ишься его смрада. Тебе ли желать встречи с богами? Но боги, Андрей Ивано­вич, есть. Они есть, и не спят в небесах, а ходят среди вас, испытывая, храните ли вы любовь и благочестие. Ты думаешь, кого, мечтая поглумиться всласть, пустил ты в дом? Ночи и теней я судия, для которого вьется пряжа судеб! Я царь Плу­тон! – страшно прогремел он и взглядом разметал обломки стола. – Мне все подвластно, я же ничему!

– Я что-то слышал такое, – туманно сказал Андрей Иванович, в обмороч­ном расположении духа оползая вдоль серванта. – Что может собствен­ных Плу­тонов российская земля рождать. Это в школе меня учили. Родила, значит, на­конец, дай ей Бог здоровьичка.

Бережно поднеся тарелку к лицу, владыка Эреба дохнул в нее теплым ды­ханием, и распластанный по ней антрекот с маринованными грибочками под­прыгнул, свернулся, оброс шерстью и юркнул хозяину в левое ухо.

– Место, Блюмкин, – одобрительно сказал шахтер и обернулся к обличен­ному и беззащит­ному Андрею Ивановичу. – Твое поприще свершено. Я найду тебе достойную казнь. Пять минут на сборы. Военный билет и смену белья.

– Нет! – закричал Андрей Иванович.

– Нет! – закричала его жена и сообщница преступлений.

Шахтер покачал головой, и дом шатнулся.

– Сопротивление при задержании, – отметил он. – Ну, смотрите, товарищи. Я предлагал, как лучше.

И по гардине побежал зеленый огонь. С удивительной быстротой он пере­кинулся на телевизор, оставив несколько хрупких угольков от диктора первого канала, рассказывавшего про одуванчики на Кубани, пожрал китайскую вазу и гро­мыхнул, как взрыв, объяв разом всю комнату. Супруги с опаленными спи­нами вынеслись в коридор. Шахтер, сатанически хохоча, стоял среди пышных роз и лиан пожара, и хомяк, обвивший лампу у него на голове, пронзи­тельно кричал вслед убегающим:

– Ты, мать, или научись чернушки вымачивать, или приличным людям их не предлагай, а то в них лежать противно!

Андрей Иванович выскочил из подъезда и, не разбирая путей, опрометью кинулся прочь; адский вихорь свистел в его ушах, и подземные филины, разбу­женные диким бегом, провожали его уханьем, тяжело носясь меж сталакти­тов. Наконец он стал, вывесив язык набок. «Ну, оторвались, кажется», – хотел он сказать жене, но вдруг увидел, что жены нет и сказать ему нечем. Его лицо, привыкшее к притворству, вытянулось в жарко дышащую пасть, из которой не­сло мертвечи­ной, по ногам колотился хвост, весь в серой шерсти, а ногти, про­рвав тапки с зайчи­ками, симметрично скребли обугленную землю. Печень была девственно здо­ровой, а мигрени бесследно ушли. Он поднял желтые глаза туда, где была бы луна, если б он жил на пятом этаже, и завыл в ее предполагаемом направле­нии.

Tags: dea prorsa
Subscribe

  • (no subject)

    Вышел мой новый роман, называется "Алкиной", можно купить на сайте ОГИ, можно на Озоне, позже будет на Лабиринте, про электронный вариант…

  • (no subject)

    в "Независимой газете" - фрагмент моего романа "Алкиной", который должен скоро выйти.

  • (no subject)

    И окончание моего романа теперь бесплатно ( см.)

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments

  • (no subject)

    Вышел мой новый роман, называется "Алкиной", можно купить на сайте ОГИ, можно на Озоне, позже будет на Лабиринте, про электронный вариант…

  • (no subject)

    в "Независимой газете" - фрагмент моего романа "Алкиной", который должен скоро выйти.

  • (no subject)

    И окончание моего романа теперь бесплатно ( см.)