Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

что-то сверкнуло над нами

(no subject)

Сегодня у меня день рождения. В этот день вас всех, должно быть, ужасно интересуют мои творческие планы. А я вам расскажу. Сперва я напишу детектив о попугае и картине Ватто, потом – роман «Осада Фаэнцы». Это займет года три-четыре. На этом моя литературная карьера, скорее всего, закончится.
Потом я стану богатым, не знаю как, поселюсь с женой в тихом месте у моря и кончу свои дни, переводя в благовонной древесной тени что-нибудь бесконечное, Аммиана Марцеллина или Ордерика Виталия, и ходя купаться трижды на дню. Вот, собственно, и всё.
предчувствия его не обманули

(no subject)

Интересно, что Акунин, хваля Карамзина за стиль, говорит, что "профессиональные историки посткарамзинской эры подобным языком уже не писали" - это при наличии Ключевского, который войдет в пятерку образцовых стилистов нашей классической словесности. Судя по цитате из Карамзина, приводимой в этом интервью, Акунина в его стиле привлекает не "готическая фраза", по выражению Андрея Белого, а лишь то, что ярко окрашено, звонко гремит и над чем не уставал потешаться еще Салтыков-Щедрин - "Раздался звук вечевого колокола, и дрогнули сердца новгородцев". В совокупности с редкой методологической незамутненностью ("У меня нет идеологии, я просто читаю первоисточники и отличаю важное от второстепенного") это пристрастие маститого старца к погремушкам, сие оказание сердца чистого, и в самом охлаждении лет доступного невинным радостям... в общем, вы поняли.
 .
fit flos fenum

(no subject)

Взял читать мемуары Сен-Симона в "Литпамятниках" и скоро понял, что самый комический персонаж этого этапа французской истории - некий граф де Сен-Жеран. Вот в примечаниях про него пишут: "Движимые алчностью родственники графа по боковой линии скрыли факт его рождения от его же собственных родителей" (с.760). Ну я просто вне себя. Это же гидры какие-то, а не родственники по боковой линии. Ну ладно отец, от него что угодно скрыть можно, но вот от матери-то как? Они от нее только роды скрыли, сумев вовремя отвлечь ее внимание, или и факт беременности тоже? И почему мексиканский кинематограф до сих пор обходит эту историю стороной?.. Ладно. Дальше автор пишет об этом сиятельном лишенце: "Он всю жизнь носил круглую шапочку, скрывавшую шрам от чудовищной раны, некогда нанесенной ему черепом старшего брата первого шталмейстера Берингена, которому ядром оторвало голову" (с.226). Эта жанровая картина во вкусе позднего Хармса вызывает много мыслей, которые, я думаю, всем понятны, так что я их сокращу.

 
что-то сверкнуло над нами

полдневный дыбр

Сходил в книжный в торговом центре "Парадиз", известном в народе под ласковым именем "Паразит". В отделе "Техника" стоят "Пять недель на воздушном шаре" (технические новинки доходят до провинции с опозданием) и "Всадник без головы" (в серии "Стипль-чез: типичные ошибки новичков"). Оттуда зашел в букинистический. Ограничился "Статьями по эстетике" Ф. Шиллера (1935, изд-во Academia, цена 80 рублей, в списке опечаток: напечатано "котурн" - следует читать: "контур").



В подземном переходе тетка который год торгует заводными игрушками. Всегда смотрю на нее, проходя мимо: она сидит, тяжелая и безмолвная, как скифская баба, а пред ее стопами копышутся подневольные дивайсы, дутые ежики и окостенелые цыплята с ключом в хребте. Там у нее есть еще какой-то пластмассовый красно-желтый шарик с енотовидным хвостом, он мычется в отдельной коробке, хлеща ошибом на стороны. Чудовищное зрелище.
елдыбабай

Дети Ктулху

1. Вот и вернулся тот момент, когда я ничего не могу читать, кроме трехтомника Десмонда Бэгли. С каждым годом этот момент приходит все чаще и чаще. Сколько знаний почерпнул я из него, сколькими эпиграфами разжился - а сколько еще знаний и эпиграфов мне предстоит в нем найти! О благословенный трехтомник Десмонда Бэгли! к тебе обращаю я свои натруженные стопы с шевелящимися пальцами! Прими меня, как принимал прежде, - с кротостью и готовностью отпустить в любую минуту!

2. Последним, что я осилил перед Д. Бэгли, были "Трое в лодке" в старом добром переводе Салье. Выяснилось, что моя любимая шутка - про песню "Он их надел", в самом конце 9-й главы; в этой связи мне много и без толку думалось о комизме чужого слова.

3. У меня была баночка кальмара натурального обезглавленного; я ее любил. Любил я ее десять минут, а потом она кончилась. Зондируя мутное дно, я выловил чей-то красный хвост крючком, с двумя-тремя перьями. Насколько я знаю частную жизнь кальмаров, такие хвосты не являются ее очевидным элементом. Видимо, трал подцепил кого-то у кальмаров в гостях. Надеюсь, племя Дагона не поднимется мстить за потерю бойца, - я простой едок кальмаров натуральных, с меня спросу мало. 

4. Завтра вечером я намерен покинуть ваш мир, зыблемый нечистыми страстями и деятельностью автобусных кондукторов, и отправиться в деревню, украсив предварительно Последний звонок пятого курса. Если произойдет что-то важное, напишите мне, а лучше нарисуйте. Я обязательно вернусь.
елдыбабай

(no subject)

Да, я знаю, у меня сегодня день рождения. Если вы хотели сказать мне что-то хорошее, я предпочел бы увидеть это в вашем журнале, а не в своем, - пусть и ваши друзья узнают, какую феерическую гамму чувств ко мне вы претерпеваете. Не надо гипербол - пусть мы с вами знаем, что выражения "самый скромный и одновременно красивый", "кто другой мог бы" и "я до сих пор вся дрожу" являются сущей правдой, но не все в состоянии в это поверить. Сбросьте с истины процентов шестьдесят, а на остальное намекните в осторожных терминах. Так лучше - поверьте мне как рецензенту многочисленных дипломных работ.

А впрочем, на всё ваша воля, а я пошёл спать.
 
елдыбабай

(no subject)

Однажды мы были приглашены на день рождения к одной общей знакомой, и та знакомая, с которой вместе мы были приглашены, повлекла меня с утра покупать подарок. Мне, как обычно, было жалко времени и денег – не знаю, чего больше. Но знакомая, очень решительная и предприимчивая женщина*, долго влачила мое жалкое существование по магазину (кажется, теперь он закрылся – говорю об этом с мстительным наслаждением), где во всех отделах пахло отделом парфюмерии, под низким потолком нарезала жужжащие круги какая-то бессмысленная корова на длинной резинке, долженствовавшая изображать невыносимую резвость бытия, а в многочисленных зеркалах отражались головы продавцов, вращавшиеся вслед корове (я думаю, у них это начинается с утра, а к обеденному перерыву они уже не могут уверенно сказать, кто они – Чжуан-цзы или еще нет). В этом магазине я узнал, что продавцы пишут на ценнике «кашпо», потому что слова «горшок» они стесняются (а штатным психиатром, который помог бы им изжить эту детскую травму, промтоварные магазины не располагают). Все знают, что такое добросовестная женщина, когда она выбирает подарок старой подруге, потому эту часть истязания мы опустим. И вот наконец что-то ей приглянулось. «Ром! а как тебе вот эти чашечки?»

Чашечек там было много, и я так понял, что она запала на те, у которых по тёмному фону шла меленькая белая крапинка; стоили они вполне приемлемо, и мероприятие видимо завершалось, и я с энтузиазмом готовности решил уточнить:

– Какие? вот эти перхотные?

Я ничего дурного сказать не хотел. В самом деле, если бы этим чашечкам привелось жить на пиджачных лацканах, у них была бы чудесная расчленяющая окраска, – я просто хотел указать на их дифференциальный признак.

– Как всё-таки ты умеешь… одним словом самую суть ухватить, – задумчиво сказала она, какими-то новыми глазами глядя на сосуды under discussion. Вслед за этим замечанием она немедленно увела меня от прилавка с посудой, невзирая на мои клятвенные уверения в симпатии к чашечкам, к встрече с которыми я шел всю жизнь, и минут через тридцать вторичного зондирования принудила меня вложиться в набор банных полотенец. Они были раза в два с половиной дороже ославленных мною ёмкостей, и их длина и расцветка (сырое мясо из зоопарка) как бы символизировали, что не надо протягивать язык куда попало, а лучше держать его свёрнутым во рту – если, конечно, деньги для вас дороже удачной метафоры.

 

День рождения, впрочем, был хороший.

 

_______________________

       * Ей же принадлежит фраза, сказанная по окончании дня рождения и оптимизирующая рассадку гостей в автомобиле: «Жене отдельно от мужа сидеть – фэн-шуй плохой». Я ею пользуюсь в половине случаев жизни. Вторую половину покрывает фраза, кажется, полководца Кутузова из какого-то советского фильма: «У меня своих рэзэрвов нет».
fit flos fenum

я и электрик

Просмотрел свои посты: одна филология, ничего для людей. А давно ли я трогал сердца немудрящими, но проникновенными нарративами о мышах? Тщеславие или профессиональная конфузливость привели к этому, но я намерен еще раз попробовать себя в жанре публичной исповеди – не знаю ничего, что говорило бы о личности автора меньше, а между тем внушало бы читателю неустранимую иллюзию, что он уже одной ногою стоит в святая святых авторской души, пошевеливая ее (ноги) нетерпеливыми пальцами. – Вот и прекрасно.

*     *     *

Между сердцем и умом пролегает расстояние в двадцать минут. Напомню, что в старорежимной России была такая единица расстояния, как «час», содержавшая в себе пять километров, и что по местам мерой полевой или луговой протяженности были единицы вроде «на три рыка коровьих», так что мое определение вполне состоятельно, и если бы знать, с какой скоростью и что именно совершает этот путь, мы бы точно определили расстояние от ума до сердца. Впрочем, это наблюдение я сделал на себе самом и из методологической честности готов предположить, что оно требует поправки, скажем, «плюс-минус пять минут».

Я жил в Черни. Об этом мне доводилось писать. В общежитии педучилища преподавателям педуниверситета отводились комнаты на первом этаже, подле душа, в изобилии производившего известные пузырьки и женские вещи, и напротив туалета, в котором повременно стояла большая деревянная лестница (удивительно, как до своих двадцати трех лет я мог обходиться в туалете без такой вещи, как большая деревянная лестница. Впрочем, нужда всему научит, как верно замечал, кажется, Вергилий.), в то время как дверь туалета, наоборот, периодически стояла в коридоре, снятая с петель и украшенная остроумной надписью мелом: «Не работает»; это несколько напоминало о Фонвизине. Да, мы там жили. В описываемый момент я был там один; был вечер очередного трудового дня; я лежал, заботливо накрытый сам собой всеми одеялами (там очень холодно; в мае 1999 года я сидел там вечерами, обнявшись с электрическим самоваром; спине его ощутимо не хватало). Тут постучали, и вошла вахтер. Я видел ее в общежитии десять лет, и за это время выражение ее лица не менялось. Оно дышало брюзгливой отягощенностью, причиной которой был я. Я отягощал эту женщину прежде, нежели вышел из утробы матери, и буду отягощать, когда мой прах будет развеян, согласно завещанию, над мысом Желания, где на утучненных им скалах взойдет, я надеюсь, незнакомая полярникам растительность. Женщина-вахтер никогда ни единым словом не намекала на это связывающее нас обстоятельство, но как человек чуткий я не мог этого не замечать. За те годы, что я ее наблюдал, она совсем не изменилась; если залогом этого является соблюдение круглосуточного выражения на лице, я не смогу прибегнуть к этому средству, хотя от всей души завидую результатам. Но в этот раз, показавшись в моих холодных дверях, она несла на себе улыбку, которая поразила Пушкина в Ермолове, – неприятную, потому что неестественную. Я сразу насторожился, потому что, во-первых, не мог вообразить в рамках Черни катаклизмов такого размаха, чтобы вызвать подобные магматические подвижки, а во-вторых, не чувствовал себя способным компенсировать этой женщине, пренебрегшей ради меня своими мимическими привычками, ее жертву в подобающем объеме. Выяснилось, что у нее была ко мне просьба. В педучилище приехал, кажется, электрик*. Он что-то там электрифицировал и был этим утомлен, а последний автобус из поселка на материк ушел уже давно и едва ли не раньше предпоследнего. Электрика, разумеется, не могли оставить ночевать на улице – во-первых, это было бы неблагодарностью, а во-вторых, угоден Зевсу бедный странник – а уложить его, кроме как ко мне, располагающему четырьмя лишними кроватями, было некуда. Я согласился принять под свое неширокое крыло скитающегося электрика, и женщина-вахтер удалилась, пообещав его вскоре привести со всем инструментом. Когда она вышла, я встал и пошел к столу. У меня стояла на нем початая банка сгущенного молока. Я взял ее и убрал в сумку. Я точно помню, что при этом ничего не думал – совершенно ничего. Я просто убрал молоко. Это было мое молоко, и я не хотел делиться им с электриком, пусть даже он осветил всю Чернь, лишив ее права на ее название. Я сделал это и снова забрался в кровать, где читал Вальтер Скотта. Я снова занялся этим и, клянусь, опять ни о чем не думал. Это были механические хозяйственные отправления, столь же бессознательные, как слюноотделение. Но через двадцать минут мне вдруг стало стыдно. Я подумал: черт возьми, ведь это же электрик… человек весь день работал… он нес свет из областного центра… а ты, ты… И я опять вылез из-под одеял (было холодно. Там всегда холодно.), достал молоко из сумки и вернул его на стол. Если все это заснять и прокрутить в ускоренном режиме, это могло бы быть ярким аргументом в дискуссии о целесообразности человеческого поведения. Мне было так стыдно, что я заранее готов был скормить этому незнакомому человеку все хорошее, что у меня было**. Я чувствовал, насколько он лучше меня и сколь справедливыми были бы самые крайние формы неприязни, которую, несомненно, он примется ко мне испытывать.

Теперь основная часть этой истории. Я ждал напрасно. Ни через полчаса, ни через час, ни вообще в этот вечер анонсированный электрик не появился. Не знаю, куда они его дели. Я побоялся назавтра спросить у женщины-вахтера, приходила ли она вообще ко мне, или весь этот спектакль, в котором симметрично расположены женщина при исполнении и почти полная банка сгущенки, был спланирован и поставлен моими добрыми задатками, заскучавшими от безделья.

Вот почему я не верю Руссо, Толстому и всем, кто восхваляет сердечные красоты, – я знаю эту проблематику по себе. Мой ум лучше сердца. Беда в том, что у него, как вообще у всех мошенников, реакция быстрее. Когда я успеваю подумать, люди вокруг меня бывают просто засыпаны с моей стороны бескорыстными благодеяниями, густо залиты сгущенным молоком и накормлены полукопченой колбасой до неприличия. К сожалению, у меня не всегда есть двадцать минут, чтобы войти в состояние добродетели.

 ___________________

* Кстати уж об электриках, коли к слову пришлись. Когда я переводил итальянский разнузданный роман под названием, кажется, «Черная тетрадь любви», я споткнулся там об какую-то вещь, которую многочисленные герои снимали друг с друга, окрашенную в цвет blu elettrico violento. У меня не очень хорошо с цветовой номенклатурой, и я серьезно подумывал перевести это как «свирепый голубой электрик»; мне казалось, что этот образ, вышедший со страниц немецкого порнофильма, органично впишется в свинцовые мерзости итальянской жизни, ярко изображенные в романе.

** Это был кусок полукопченой колбасы. Не избалованные жизнью электрики едят ее охотно. Избалованные, конечно, кобенятся, особенно первое время.